Повседневная жизнь РоссииПовседневная жизнь России в заседаниях мирового суда и ревтрибунала. 1860–1920-е годы |
Городовой Кожевников 8 июля 1892 года обратил внимание на проходившего по Тверской улице мальчика. Мальчик был невелик, а ношу имел на голове огромную. Он шел, шел и зашатался.
— Что с тобой? — обратился к нему городовой.
— Тяжело, дяденька, не могу донести говядины.
— Так брось ее и отдохни.
Суд наедет, отвечай-ка;
С ним я ввек не разберусь…
А. С. Пушкин. Утопленник
До начала русского государства у восточных славян не существовало законов. В своих поступках они руководствовались личными чувствами. Убьет один славянин другого, родственники убитого из чувства мести стараются умертвить убийцу. Побьют кого, побитый чувствует злобу и стремится отплатить обидчику. Обворованный ищет похитителя своего добра, отнимает у него краденую вещь и пытается так отомстить, чтобы у вора навсегда пропала охота заниматься своим ремеслом.
С течением времени такая расправа вошла в привычку. Дети видели, как поступали их отцы, и, взрослея, старались в соответствующих случаях поступать так же. В деле мести стали теперь руководствоваться не только своими чувствами, но и обычаем. Если нельзя было сразу уличить вора или убийцу, обращались к старшим в роду, производили розыск и судили, руководствуясь обычаем и здравым смыслом.
По Рязанской улице Басманной части Москвы 5 января 1918 года в три часа дня солдат вел под ружьем испуганного мальчишку лет пятнадцати. Эту странную пару повстречал милиционер Аркадий Миллер и, удивленный грозным эскортом ребенка, спросил:
— Чего пацан-то натворил?
— Мои вещи на вокзале скрал.
— Не крал я ничего, — захлюпал носом мальчишка.
С 7 на 8 июля 1869 года в 12 часов ночи заведующий Даниловской слободой Москвы господин Уклонский, проходя с двумя полицейскими унтер-офицерами, заметил, что сквозь щель оконной ставни питейного заведения цехового Никифора Савинова пробивается свет. Подойдя к окну, они увидели в щель ставни сидящих за столом самого Савинова, унтер-офицера Новикова и крестьянина Вавилова, которые играли в трынку. На столе лежали деньги, медь и серебро, и стояла водка. Тогда они подошли к дверям кабака и стали требовать, чтобы им отперли. Огонь в минуту погас. Жена Савинова отворила дверь и спросила: «Что вам угодно?» Полиция вошла в заведение. Зажгли огонь. Кроме хозяина и хозяйки в заведении, на первый взгляд, никого не было. Но, подняв перину, полиция увидела унтер-офицера Новикова. Другой игрок был отыскан на печке. Тотчас на месте составили акт.
Судья, вызвав Савинова, спросил его: признает ли он себя виновным в том, что в ночь с 7 на 8 июля завел картежную игру в своем заведении?
САВИНОВ (весь трясется). Играли-с, ваше благородие, сиятельство. Играли-с вдвоем с Вавиловым.
СУДЬЯ. А Новиков играл?
В октябре 1891 года в Московском трактире на Сретенке, в доме Малюшина, сидела большая компания. Стол был уставлен бутылками, полубутылками и разными яствами. Из числа сидевших за столом особенно выделялся купец Александр Иванович Иванов. Его мощная фигура и могучий голос давали возможность предположить, что он шутить не любит.
В самый разгар компанейского взаимоугощения в трактир ввалилась новая компания, в числе которой оказался племянник и крестник Иванова — молодой человек лет двадцати двух Гаврила Иванов. Вошедшие уселись за соседним столом. Племянник тотчас заметил своего крестного папашу и подошел к нему поздороваться.
— Ах, это ты?.. Здравствуй, племяш и крестник!
Старик привстал и поцеловал своего племянника.
Верховный революционный трибунал при ВЦИКе, образованный 29 мая 1918 года, (многие губернские ревтрибуналы были образованы раньше), рассматривал «особо важные контрреволюционные дела», как, например, мятеж левых эсеров или деятельность организации «Тактический центр». Его приговоры, согласно декрету от 11 июня 1918 года, «обжалованию и кассации не подлежат». Но еще до утверждения этого главного государственного судилища во всех губернских и во многих уездных городах были созданы местные ревтрибуналы, разбиравшие не столь громкие дела.
В российских государственных архивах хранится множество документов городских и губернских ревтрибуналов за 1918–1920-е годы. Доносы, протоколы допросов, изъятая переписка, заявления, постановления… И за каждым из десятков тысяч этих следственных дел — судьбы людей, живших в России в первое десятилетие после Октябрьской революции. Среди них есть довольно крупные судебные процессы, как, например, по обвинению знаменитой эсерки Марии Спиридоновой в контрреволюционной агитации, членов Церковного Собора 1917–1918 годов А. Самарина и Н. Кузнецова в создании «Совета объединенных приходов», группы бандитов в связи с убийством писателя С. Семенова. Но бо́льшая часть следственных материалов и стенограмм судебных разбирательств — это типичные дела, сотнями ежемесячно проходившие через ревтрибуналы. Подследственные, затем зачастую становившиеся подсудимыми и осужденными, чаще всего — городские и сельские обыватели, волею случая зачисленные в преступники. Они попадали в тюрьмы за злое слово о советской власти (особенно, если это касалось личности Ленина), за защиту от поругания своей приходской церкви или близлежащего монастыря, за укрывательство бывших офицеров, нежелание служить в Красной Армии. Их проступки перед новой властью обозначались одним и тем же словосочетанием: контрреволюционная деятельность.
Встречаются, конечно, в фондах ревтрибуналов и другие дела: спекуляция мясом или валютой, взяточничество, незаконное получение продуктов, призыв к забастовке, должностные преступления…
В приговорах почти нет расстрелов. Заседали местные ревтрибуналы, кроме особых случаев, без привлечения в зал судебного разбирательства толп революционно настроенных красноармейцев; проходили они буднично, незаметно. Но в каждом из этих судебных разбирательств — дыхание эпохи, быт России, вступившей в новую смутную пору.
Полиция доставила к мировому судье 6-го участка Санкт-Петербурга (1867 год) семнадцатилетнего мещанина Владимирова. В протоколе было изложено, что Владимиров, будучи в церкви у всенощной, вытащил из кармана у Молоткина и Иванова по носовому платку. Он был пойман и приведен в полицию, где при обыске у него нашли еще два платка. На вопрос: «Кому они принадлежат?» Владимиров ответил, что обо всем скажет только судье.
СУДЬЯ. Признаете вы себя виновным в краже во время всенощной платков из карманов?
ВЛАДИМИРОВ. Да, виновен.
СУДЬЯ. Сколько вы украли платков?
Товарищ Бог, тебя не знаю,
Я с небом дела не имел,
Открыта мне дорога к раю,
Хотя бы ты и не хотел.
Я — Ленин, комиссар народный,
Народа русского глава,
Минутки нет от дел свободной,
О небе вспомнил я едва.
Я на земле уж все устроил,
Декретов целый ряд издал,
Штыком буржуев успокоил,
В святыни ядрами стрелял.
Я уничтожил суд буржуйный,
Народу землю передал
И сокрушил, как ветер буйный,
Весь буржуазный ритуал.
Чины долой, названье «мода»
Прошло, не надо орденов,
Да здравствуют сыны народа,
Какие ходят без штанов.
Долой приличия вериги,
Крахмальные воротнички,
Отныне только немец в Риге
Пускай сморкается в платки.
Республиканцу неприлично
Буржуйским действовать платком.
Свободный нос он свой отлично
Очистить может и перстом.
Пришел конец интеллигентам,
Успехов в жизни больше нет
И инженерам, и студентам…
Прощай, пленительный балет.
Пришла на смену жизнь иная,
Я никого не обманул
И, разрушая и дерзая,
Лишь все вверх дном перевернул.
Солдат командует войсками,
Обезоружен генерал,
Буржуи стали бедняками
И обезврежен капитал.
Больницей правит старший дворник,
Директор банка — мародер,
И на печать надел намордник
Народный цензор — полотер.
Долой врачей и акушерок,
В них ну́ жды больше уже нет.
Эс-деки, также и эс-эры
Без них повылезут на свет.
Я упразднить намерен банки —
Затеи сытых богачей.
Пусть дома держат деньги в банке
Из-под варенья иль сельдей.
Всеобщий мир мной предназначен,
Уже не за горами он,
И главковерхом мной назначен
Крыленко — вражеский шпион.
Как видишь, на земле повсюду
Совершены мной чудеса,
И было бы теперь не худо
Приняться мне за небеса.
С тобой, как с равным говорю,
Ты шар земной создал когда-то,
А я жизнь новую творю
И натравил на брата брата.
Ты без лица, зато в трех лицах,
А я всегда с одним лицом,
Но депутатом в двух столицах
Огромным выбран большинством.
Декретом сим повелеваю:
Всех ангелов пораспустить,
Буржуев всех изгнать из рая
И в ад на угли посадить.
Лишить чинов всех херувимов
И серафимов — крыльев их лишить,
И крылья те из стран незримых
На землю мне препроводить.
Святых всех мигом упразднить
И новых не иметь в дальнейшем,
Луну и звезды подчинить
Санкт-Петербург 1884 года. В суд вызваны отставной штабс-капитан Хартов, человек крепкого сложения, с сильно развитыми мускулами, с усами и роялькой, вроде Наполеона III; и домашний учитель Пискарев, слабый болезненный человечек, с бледным лицом, редкими волосами и пискливым голосом.
СУДЬЯ (обращаясь к Пискареву). Вы жалуетесь на штабс-капитана Хартова в оскорблении вас действием в трактире купца Мухардина. Вы просите, в подтверждение справедливости обвинения, допросить свидетелей чиновника Разгильдяева и маркера Увара Вавилова.
ПИСКАРЕВ. Точно так, господин судья. Свидетели вызваны, они здесь. Прошу спросить их, если господин Хартов, обидчик мой, не признается добровольно в оскорблении меня действием.
ХАРТОВ (судье). Могу говорить, господин судья?
Викентий Петрович Петров, еще в июле 1914 года в возрасте 20 лет призванный на военную службу, не отсиживался в тылу, отчего и дослужился через два года до офицерского чина и возглавил пулеметную команду. Воззрения бывшего типографского наборщика были весьма революционны, и Октябрьскую революцию он принял с восторгом. Однако нелепая сумятица 1918 года, когда все друг друга грабили и фронтовые дезертиры становились красными командирами, пришлась боевому офицеру не по нраву, и он решил хотя бы временно перебраться на спокойное житье в Швейцарию, где его брат учился в Политехническом институте.
Ехать решил через Мурманск. Советские власти ему в передвижении по России не препятствовали, зато английские, обосновавшиеся в Мурманске, закрыли для всех русских беженцев дорогу как за границу, так и назад в Советскую Россию. Кроме того, они пригрозили кормить в городе только тех, кто вступит в Британо-Славянский легион. Делать нечего, Петров пошел наниматься на службу к иноземцу. Его, как опытного вояку, назначили начальником контрразведки легиона.
Но душа не лежала к службе «на капиталистов». Викентий Петрович искренне любил пролетарские лозунги и, как только представился случай, сбежал к большевикам в Архангельск. И не с пустыми руками, а прихватив с собой план наступления англичан на Архангельск и списки архангельских провокаторов. Сойдя с парусного судна, Петров тотчас явился к военному комиссару города Макарову и передал ему бесценные документы. Затем всю ночь напролет просидел за докладом о методах работы английской контрразведки.
Но ни данные о месте высадки английского десанта, ни доклад о работе в Архангельске английских шпионов не заинтересовали губернских комиссаров. Они, должно быть, решили сражаться с врагом исключительно с помощью революционного пыла и презирали теорию и практику военного искусства, как старорежимную глупость. Зато в деле подозрительности они не знали себе равных, отчего и приставили к Петрову несколько соглядатаев, приняв его за английского шпиона. Но ни в Архангельске, ни позже в Москве объект по фамилии Петров ничего предосудительного не совершил.
Госпожа Чурилина 20 июля 1892 года купила у торгующего с лотка ягодами крестьянина Ивана Зотова фунт вишен за 8 копеек. Но в то самое время, когда Зотов принялся высыпать вишни в бумагу, подошел муж Чурилиной, которому показалось, что вишен в бумаге маловато.
Произошло объяснение, которое закончилось скандалом. По требованию собравшейся публики были произведены осмотр весов и проверка гирь. Фунтовик, при посредстве которого взвешивались вишни, оказался всего только полфунтовиком, хотя по форме имел вид фунтовой гири.
Зотов был привлечен к ответственности за обвес. На суде он сослался на обычай:
— Мы все так действуем, а иначе барышей у нас не будет.
Камера мирового судьи Санкт-Петербурга. 1867 год. Истец — еврей, ответчик — русский, оба — ремесленники.
СУДЬЯ (истцу). Расскажите, каким образом вас обидели.
ИСТЕЦ. Я сидел в казацкой казарме. Возле меня лежала лядунка[6] с патронами, а недалеко был вот он… Я ему говорю: «Дай лядунку поглядеть, какой она работы». А он и закричал: «Вы, жиды, народ ведь переимчивый! И ты, верно, научиться хочешь от меня? Нет, не дам!» И схватил меня за бороду, да как начал, как начал ее дергать… Я даже не знаю, как у меня еще и зубы-то целы остались…
ОТВЕТЧИК. Он пришел и ни с того ни с сего сел прямо на мою шляпу и превратил ее в блин. Увидев это, я стал его урезонивать: как, мол, тебе не стыдно так делать, ведь ты уже не молоденький мальчик и тебе уж шалить не приходится… Вот и все-с.
Мировой судья Серпуховского участка Москвы 18 июля 1869 года зачитал акт об обвинении в намерении сбыть два фальшивых кредитных билета крестьянина Подольского уезда Московской губернии Матвея Федорова Алферова, 22 лет.
При полицейском дознании Алферов показал, что эти деньги получил при расчете от хозяина, мучного торговца Кашмирова. Свидетелями от обвинения были солдатка Прасковья Дементьева, цеховой Николай Павлов и полицейский унтер-офицер Фадеев.
СУДЬЯ (Алферову). Расскажите, как было дело.
АЛФЕРОВ. 29 июня взял я у хозяина расчет 80 рублей и отправился к себе в деревню — жениться. Семьдесят рублей истратил на свадьбу, а с остальными отправился обратно в Москву. В Даниловой слободе завернул в кабак и, выпимши там, охмелел. Где получил фальшивые бумажки, не помню — очень уж был пьян. Показавши в полиции, что эти бумажки дал мне хозяин, я соврал от страха, так как ни в каких худых делах не попадался.
Во время планового обыска 10 мая 1918 года в городе Калязине у врача Андрея Павловича Никитского вместе с другим имуществом изъяли три письма сына Николая, проживавшего в Москве. Член Калязинской уездной следственной комиссии Соколов, вооружась красным карандашом, занялся поиском крамолы в родственной переписке. По опыту Соколов знал, что интеллигенты не могут удержаться, чтобы не ругнуть власть по любому ничтожному случаю. Это у них в крови еще с царских времен. Но если критику прогнившего самодержавия можно отнести к немногочисленным заслугам ученых мужей, то высказанное ими недовольство советскими порядками иначе, как преступным деянием, не назовешь.
Первое письмо было датировано 16 ноября 1917 года. Несомненная удача! Несколькими днями раньше большевики обстреляли из артиллерийских орудий Московский Кремль, торжественно воздвигли на Красной площади пантеон для погибших за дело революции товарищей, расстреляли остававшихся верными Временному правительству молоденьких юнкеров и студентов. Разве могут эти события понравиться интеллигенту? Конечно, нет! Николай Никитский наверняка не удержался и побранил в письме к отцу социал-демократов.
Красный карандаш заскользил по строчкам. К сожалению, в них не нашлось ни слова, ни намека на революционные события в Москве. Хотя замалчивание победоносного шествия Красного Октября — тоже преступление. Но вот, наконец, опытный глаз следователя выхватил из скучного письма две контрреволюционные фразы и удостоил их быть подчеркнутыми красным революционным цветом.
«Сейчас в Москве относительно спокойно, но поручиться за завтрашний день нельзя. Дело с продовольствием висит буквально на волоске».
В камеру мирового судьи Одессы в 1870-х годах вошла шикарно одетая женщина — в черном кашемировом платье, полудекольте, высокого роста блондинка, с убийственно громадным шиньоном. Прекрасные темно-карие глаза не то улыбались, не то высказывали презрение ко всему на свете. Ее роскошный бюст и белизна шеи напоминали аппетитную русскую кулебяку, сквозь раскрытые, немного подкрашенные губы светились два ряда белых зубов. Она постоянно обмахивалась веером и старалась, по-видимому, стушеваться в скромную позу.
СУДЬЯ. Чем могу служить вам, сударыня?
Женщина, назвавшаяся Бальбау, подала прошение, написанное по-французски.
«С неделю тому назад приехала я в Одессу из Франции с целью найти себе какое-либо место и остановилась в гостинице "Рим". Посредством здешних комиссионерских контор я приискала себе место компаньонки с содержанием в две тысячи франков. Предполагая ехать на место, я просила хозяина гостиницы записать на счет долг мой в сто франков, которые я возвратила бы ему через месяц. Но хозяин гостиницы не хотел уважить моей просьбы, не возвращает моего документа и даже удерживает вещи, почему прошу обязать его возвратить мои вещи и документ».
К мировому судье города Одессы в 1870-х годах вошел растрепанный человек в чуйке Василий Детков и благообразно одетый молодой парень Иван Танин.
ДЕТКОВ (судье). Как твое благородие думает, можно, значит, ни про что в рыло совать?
СУДЬЯ. Позвольте, что такое? Как ваша фамилия?
ДЕТКОВ. Василий Детков.
В России к 1917 году существовало четыре лавры и около тысячи двухсот штатных и заштатных монастырей, пустынь, киновий, скитов, общин. Они владели миллионом десятин земли, имели свои мельницы, кузницы, тележные и колесные мастерские, кирпичные, смолокуренные и гончарные заводы, скотные дворы и стада молочных коров. Монахи занимались рыболовством и овощеводством, разводили пасеки и фруктовые сады, не брезговали портняжным и сапожным ремеслом, изготовляли церковную утварь и печатали церковные книги. Всероссийская выставка монастырских работ, открывшаяся в 1904 году в Петербурге, поразила своим разнообразием и подлинным мастерством не только русских обывателей, но и заморских ценителей искусства.
Все это с неизъяснимой ненавистью было порушено в первые же годы Советской власти, когда была организована кампания по уничтожению монастырей, церковных ценностей и мощей православных святых.
Не обошел стороной злой рок и главную обитель земли Русской — Троице-Сергиеву лавру. Над ней нависла угроза закрытия, а над хранящимися в ней мощами преподобного Сергия Радонежского — кощунственного осквернения и уничтожения.
Русская православная церковь, ослабленная множеством судебных процессов над духовенством и верующими мирянами, нередко заканчивавшихся казнями, испытывавшая ничем не прикрытую ненависть воинствующего атеизма большевиков, ослабленная числом, но не духом, в лице патриарха Тихона пыталась спасти лавру и почивающие в ней останки преподобного Сергия. Святейший Тихон 27 февраля 1920 года обратился с письмом к председателю Совета народных комиссаров В. И. Ульянову:
В 1877 году петербургский градоначальник генерал-адъютант Ф. Ф. Трепов приказал высечь политического заключенного Боголюбова. Полгода спустя за унижение своего революционного товарища отомстила Вера Засулич, смертельно ранив Трепова. Суд присяжных вынес убийце оправдательный приговор.
Полвека спустя, в 1922 году, председатель Совета народных комиссаров Ленин приказал высечь Русскую православную церковь и расстрелять как можно больше «реакционного духовенства». Присяжных уже не существовало, Государственное политическое управление (ГПУ) и другие карательные советские органы, к которым принадлежал и революционный суд, работали на основании устных директив из Кремля (преемники народных комиссаров — члены Политбюро и другие ответственные работники ЦК КПСС — широко использовали эту систему «устных директив», чтобы не нести в дальнейшем никакой ответственности за свои приказы).
Вмиг по всей стране началось провокационное изъятие из храмов церковных ценностей, что привело к расстрелу тысяч священнослужителей и мирян. Людей умерщвляли не тайком под покровом ночи, по личной инициативе какого-нибудь полусумасшедшего начальника отряда ГПУ, а в ходе открытого судебного разбирательства на основании советских законов. Правда, использовалась старинная русская пословица: «Закон, что дышло: куда повернешь, туда и вышло».
Подготовка к полному уничтожению православия в СССР началась еще в 1921 году, когда во время обрушившегося на страну голода начался усиленный сбор фискальных материалов на духовенство. В декабре 1921 года петроградское ГПУ распространило среди своих доносителей «общую схему информации» и потребовало «в каждом информационном докладе указывать вкратце, ясно, отчетливо и конкретно следующее»:
Елена Алексеевна Кусковская, жительница подмосковного города Клин, вернулась домой 16 марта 1919 года из Москвы, где купила на Сухаревской площади 20 фунтов сахару по 75 рублей за фунт. Тотчас к ней в избу наведались с обыском заведующий уголовным розыском Клинского уезда Дмитрий Игнатьевич Крыленков и милиционер Василий Яковлевич Белоусов. Разжились представители власти у одинокой бабы самогонным аппаратом, мешочком сахару и двумя новенькими кусками подметки.
Распалившись от вида даровой добычи, славные бойцы революции в тот же день посетили Дарью Пантелеевну Куркину. Крыленков, как кошка валерьянку, издалека чуял горячительные напитки и первым делом полез на печку.
— Это еще что?! — радостно воскликнул он, обнаружив ведро с мутной жидкостью.
— Бражка, господин начальник.
В один из летних дней 1882 года в Арбатский участок мирового суда вызвали мещанок Муравлеву и Александрову. К судейскому столу господина Вульферта подошли две молоденькие девушки.
СУДЬЯ. Обвиняемые Муравлева и Александрова, вас полиция обвиняет в буйстве на Никитском бульваре. Признаете ли вы себя виновными?
МУРАВЛЕВА. Нет. Я шла часу в десятом вечера по бульвару, а меня Александрова стала ругать, потом била зонтом, за косу ухватила.
СУДЬЯ. По какому же поводу?
Комиссар Главного морского хозяйственного управления Дмитрий Александрович Виноградов, удивленный непомерно большими окладами членов коллегии Морского комиссариата на фоне всеобщего голода, запросил управляющего делами Совнаркома: утверждено ли это денежное довольствие, и если да, то каким постановлением?
Ответа он не получил, но зато получил выговор от товарища Альтфатера за обращение без спроса в Совнарком. Тогда комиссар Виноградов, искренне веривший в большевистский лозунг «Свобода, равенство, братство», заявил на очередном заседании возмущенным его поступком членам коллегии комиссариата, что разоблачит их через печать.
В ежедневной газете «Анархия» 23 мая 1918 года появилась его статья.
ВЫПОЛНЕНИЕ СОЦИАЛЬНЫХ РЕФОРМ
На одном из домов на Большой Якиманке, недалеко от Калужских ворот помещена большая вывеска: «Мировой судья г. Москвы Якиманского участка». Сюда судья В. А. Вердеревский 16 июля 1868 года вызвал извозчика Николая Вавилова и зачитал ему акт полиции, из которого видно, что 22 июня Вавилов вез в пролетке, запряженной парой лошадей, врача Голицынской больницы Петра Ивановича Мухина. При этом от слишком быстрой езды у экипажа сломалась ось, и испуганные лошади понеслись, что и продолжалось на пространстве в двести сажен. Вавилов в это время пересел к господину Мухину и при помощи последнего ему наконец удалось остановить лошадей. Хотя несчастья никакого не произошло, но так как экипаж оказался по осмотру весьма прочный, то полицией передано на усмотрение судьи то обстоятельство, что перелом оси произошел вследствие быстрой и неосторожной езды.
СУДЬЯ. Отчего же сломалась пролетка?
ВАВИЛОВ. Да господь ее знает! Надо полагать, от случая какого, что ли. Сколько лет ездили, никогда этого не было. Не могу знать, как это случилось.
СУДЬЯ. Вот ведь, по осмотру экипаж оказался прочным, к езде годным. Стало быть, он не мог изломаться, если бы вы осторожно ездили. А то вы очень скоро возите доктора Мухина. В Якиманском участке никто скорее вас не ездит, я в том лично убедился, видел, как вы летели с доктором. Так нельзя ездить.
Гробовщик Григорьев в 1866 году взыскивает с гробовщика же Алексеева убытки, понесенные оттого, что, получив заказ на умершего адмирала Токмачева за 35 рублей, он приготовил его к сроку, а Алексеев, очернив его, Григорьева, Как человек неблагонамеренный, он, сбив цену, тоже сделал гроб, который пошел в дело. Чем и причинил постоянно делает, неприятности. С распорядителей же похорон Григорьев взыскивает три рубля за то, что обмыл покойника, им внушение, чтобы они не заказывали впредь, — что немыслимо, — два гроба для одного покойника.
ОТВЕТЧИК.
ИСТЕЦ (ответчику). Вы находите, что я и покойника не обмывал?
ОТВЕТЧИК. Но без приглашения. Я посылал девушку пригласить жену швейцара, а он — кто его знает откуда! у нас и сам напросился: «Позвольте, я обмою». — «Ну, обмойте, — сказал я, — все
На Московском столичном мировом съезде 1-го округа 20 октября 1868 года рассматривалось следующее дело.
В мае 1868 года уездного мирового судьи 1-го участка господина Пукалова, вследствие отношения жандармского полицейского правления, рассматривалось дело о нарушении
Супруги Рыбаковы со своей стороны жаловались на нанесение им оскорблений обер-кондуктором Новомейским и начальником станции Феоктистовым.
Мировой Рыбаковых с компанией виновными в нарушении тишины и порядка в вагоне железной дороги и приговорил Рыбакова, к аресту при городском арестантском доме на четыре дня. Остальных участвовавших в том лиц — к
В июле 1891 года в Москве стояла необыкновенно жаркая погода. Крестьянин Василий Потанов 13 июля, придя в купальни, выбрался на середину Москвы-реки и начал доказывать свое искусство плавания. Пловцом он оказался довольно удовлетворительным, но очень плохим кавалером. Плавая вокруг купальни, Потапов услышал в одном из помещений женские голоса.
— Нужно им визит нанести, — заявил он стоявшей на берегу публике.
После этого Потапов не замедлил явиться в женское отделение купален в самом откровенном виде. Крики испуганных дам произвели на него самое незначительное впечатление.
— Ну чего вы орете, нескладное племя? Я не съесть вас пришел, а погляжу на ваши фигуры и, шут с вами, уйду.
В июле 1892 года до Рогожской слободы дошел слух о появившейся в Москве холере. Местный обыватель Матвей Ефимович Беляев этими слухами ужасно встревожился и по-своему начал принимать предохранительные меры. Первое, что он сделал, это учредил в своем доме строгую диету: ни сырой воды, ни ягод иметь не дозволялось.
И сам Матвей Ефимович держался тех же правил. Если и позволял себе ходить иногда в трактир, то исключительно с целью поразвлечься и попить чайку.
Однажды он сидел в трактире Копытина.
— Да-с! — неожиданно громко проговорил Матвей Ефимович. — Тщета во всем человеческая!
На суд над петроградским митрополитом Вениамином и его паствой, задуманный с целью расстрелять побольше православного народа за
СМИРНОВ. Вы были 21 апреля около церкви?
МАРКИН. Нет, я пошел по делам, получил по доверенности деньги. красноармеец арестовал девочку. Я по-товарищески попросил отпустить, а он арестовал меня, а ее отпустил.
Председатель ревтрибунала уже слов обвиняемого понял суть незаконного деяния этого мелкобуржуазного типа: противодействие в аресте контрреволюционного элемента, в роли
Летучий отряд комиссара Журбы весной 1918 года не на шутку взялся за укрепление власти в Вятской губернии. Вятских обывателей пороли, сажали в тюрьмы, расстреливали без замысловатых канцелярских проволочек, лишь поверив Журбе на слово, что так надо для окончательной победы над мировой буржуазией. Упоенный неподконтрольной властью комиссар любил наскрести карандашом на клочке бумаги требование об уплате контрибуции в триста или пятьсот, или тысячу рублей — как душа подскажет — и тотчас послать доблестных своих матросов с сочиненным приказом к тому или иному мужичонку. Он был уверен в успехе — его революционные орлы весь крестьянский дом переворошат и что-нибудь ценное обязательно добудут. Ну а если ограбленный мужичок потом решится протестовать — себе же хуже сделает. У Журбы с контрой — а нынче всякий недовольный чем-либо попадает под эту категорию — разговор короткий и расправа быстрая. И нечего пугать его Вятским областным комитетом РКП(б), на любой вопрос у Журбы один ответ: «Никому отчета давать не обязан, кроме товарища Ленина». А так как товарищ Ленин был вдалеке от Вятки и отчетов от провинциальных комиссаров не требовал, Журбе, наряду с именем вождя мирового пролетариата, пришлось по вкусу и другое слово: «Расстрелять!»
К примеру, он приказал расстрелять двух солдат, потребовавших паровоза для санитарного поезда с ранеными и избивших отказавшего им в этом комиссара Закта. Летучий отряд расстрелял также двадцать два ни в чем неповинных заложника, среди них трех священников, в отместку за убийство кем-то председателя Соли-Галического исполкома.
Любил Журба ввалиться в тюрьму с десятком матросов и допрашивать арестантов. Ему было все равно, кого допрашивать, лишь бы удовлетворить жгучее желание выбить у жертвы признание своей виновности. Расчетливый комиссар, конечно, делал и послабления для некоторых жертв, если они предлагали деньги. Иногда Журба, пресыщенный собственноручным избиением арестанта, вызывал следующего и приказывал ему продолжать исполнение ремесла палача. В другой раз, ради пущего развлечения, он стравливал в драке двух арестантов и, внимательно наблюдая за ними, требовал наносить удары под ребра и не молчком, а с присказками, вроде: «Не воруй, мать твою!..»
Наразвлекавшись вволю, он ставил финальную точку в своем посещении тюрьмы: приказывал привести двух-трех подследственных и, дабы сохранить в
Помощник квартального надзирателя Виноградов 12 августа 1868 года задержал на Садовой, у Сухаревой башни неизвестную женщину в показывая проходящим имевшегося у нее на руках голого больного ребенка, выпрашивала подаяния.
При дознании неизвестная назвала себя Яковлевой и показала, что ребенка она взяла у живущей в Мясницкой части, в доме Толоконникова крестьянки для прогулки.
21 августа у мирового судьи происходило разбирательство по этому делу. На суд явились мещанка Яковлева, одетая весьма бедно и неряшливо, и крестьянка Филиппова. Обвинителем со стороны полиции был Виноградов.
СУДЬЯ (Филипповой). Зачем больного мальчика Марье Яковлевой?
К мировому судье 1-го участка Санкт-Петербурга О. И. Квисту поступило отношение обер-полицмейстера (1866 год), в котором говорилось,
СУДЬЯ (Павлову). Кто поднял пакет с деньгами?
ПАВЛОВ. Иванов его из-под ног у меня вышиб, поднял и стал прятать. «Что поднял? Покажи». А он отвечает: «А тебе что за дело?» Потом, когда я стал приставать, «Простая бумага» и живо пошел прочь. Я крикнул городовому: «Лови его — он схватил с земли
СУДЬЯ (городовому). Я вызвал вас, Крашенников, потому что ваши показания в настоящем случае очень важны. Твердо ли деньги? Если помните, объясните всю правду.
Дворянин Николай Николаевич Дурново принес мировому судье Александровского участка Москвы жалобу, суть которой в том, что 14 в три часа пополудни он проходил мимо дома синодальных певчих на Большой Никитской улице и, увидев одного из певчих, просил его передать своему знакомому, регенту хора господину Звереву девяносто седьмой номер «Петербургской
В конце своей жалобы господин Дурново написал:
Панкратьев виновным себя не признал. Поверенный обвинителя объяснил, что обвиняет Панкратова в самоуправстве — проступке, предусмотренном 142-й статьей Устава о наказаниях, не различая он по личному побуждению или по приказанию господина синодального прокурора.
ПАНКРАТЬЕВ. Самоуправства, ваше высокоблагородие, никакого не было.
Никифору Грешечкину 65 лет, а супруге его Марии — 60. Жили муж с женой в мире и
— Что это вас, Никифор Васильевич? — спросила супруга.
— Веред.
— Ага, понимаю. Не хочу больше с тобою жить!